nevver:

What we’re reading

How to disappear

nevver:

What we’re reading

How to disappear

myedol:

Senseless Drawing Bot by So Kanno & Takahiro Yamaguchi

Watch:

Мессиан “Святой Франциск Ассизский”

Мессиан. Святой Франциск Ассизский. Впечатления от оперы

Буквально только пару минут назад закончил смотреть замечательную постановку оперы Мессиана “Святой Франциск Ассизский”, единственной оперы Мессиана. Хочу поделиться своими впечатлениями.

Но для начала скажу, что с оперой знаком, слушал неоднократно, но как-то не особо доводилось ознакомиться с либретто. Опера всегда мне казалась однообразной и скучной, и хотя я ее слушал полностью, никогда не удавалось заострить внимание на “всей” опере, только на отдельных моментах.

И вот наконец-то я добрался до постановки.

Сразу скажу, очень многое в этой опере решает то, как она снята. Ибо герои - сплошь и рядом монахи и ангелы, так что движений и страстей мало, все передвигаются как сонные мухи - но лица! на их лицах отображается вся драматургия оперы. Именно поэтому так важны крупные съемки.

Святой Франциск Ассизский разговаривает с птицами и ангелами, слышит голос Господа, учит детей вместе с другим монахом различать птиц, а в конце умирает.

Интересен момент его смерти. Включается как бы второй план - все герои замираются и начинается “перекличка” - медленная и нудная - между ангелом и уже умершим святым. После он исчезает - возносится - а монахи удивляются этому. И, конечно, стоит отметить хор. Хор незримо присутствует большую часть оперы, распевая от имени Божественного сверху. Также монахи поются мощно в некоторых местах оперы. Финальный хор, конечно, восхитетелен - в плане визуальном и эмоциональном.

Хочу еще указать на лапидарный (на мой взгляд) музыкальный язык оперы. Постоянно повторяющиеся музыкальные фигуры как бы отменяют время в дискурсе веры - а все герои оперы либо очень сильно верят, либо являются представителями Божественного.  Все идет чинно и неспешно.

И, конечно, оркест. Во-первых, его нетрадиционный состав: половина из оркестрантов составляются духовые инструменты; имеется большая секция ударных. Какие-то непонятные мне инструменты, типа электронных, присутствуют в музыкальном тексте оперы.

Во-вторых, оркестр, несмотря на свой достаточно внушительный размер, сидит не в оркестровой яме, а прямо на сцене, за искусственно сконструированными “деревьями”, так что мы практически его не видим и не отвлекаемся на дирижера.

Но это все частности, которые просто у меня в настоящий момент в засели в голове. Главное - это ощущение от самой оперы. А оно заключается в следующем - ничего подобного я никогда не видел. Кажется,  что это опера только по формальным признакам. А скорее мистерия. Постоянное прославление Бога и изначальная свершенность всего - отличительные ее характеристики. Никакой драматургии, кроме бесконечной радости. Даже смерть Франциска не несет с собой отрицательных ассоциаций - он же воссоединился с Богом! Аскестическое пространство оперы и персонажей добавляется безграничной радостью музыки, исполняемой оркестром. Да, вокальные партии скупы, но оркестр - оркест символизирует ту наполненность Божественным в жизни монахов.

Однозначно, данная опера - одна из самых оригинальнейших опер, которые мне приходилось слышать. Не то, что бы это настолько мое, как например, “Лулу” или “Жизнь с идиотом” (да даже и “Игрок”!), но впечатление оставила неизгладимое.

(via bibop)

Фатальные стратегии. Ожирение. Бодрийяр.

В своем эссе “Uber den Begriff der Ekstasis als Metastasis” (“О концепции экстаза как метастаза”) Франц фон Баадер рассматривает метастаз, который он приравнивает к экстазу, как антиципацию смерти, выход за пределы собственного конца в рамках самой жизни. И, конечно, это есть и в ожирении, когда кажется, будто еще живое тело поглотило свой собственный труп, что создает слишком много тела и вследствие этого оно представляется как излишек. Это захлебывание ненужного органа, это своего рода поглощение им собственного пола, и это поглощение пола порождает обсценность гипертрофированного тела.Эта экстатическая, или, по Баадеру, метастатическая, форма - форма смерти, которая неотступно преследует живое и заставляет его проявляться как бесполезное воплощение, вполне распространяется и на современные информационные системы, такие же метастатические в том плане, что они антиципируют мертвый смысл в сигнификации живого и таким образом продуцируют слишком много смысла, продуцируют смысл как излишек, как бесполезный протез. Так же и с порно: его фантомность следует из антиципации мертвого пола в живой сексуальности, из бремени всего мертвого пола (по аналогии с бременем всего мертвого труда, который лежит на труде живом). Поэтому порно тоже представляет сексуальность как излишек, - и именно это обсценно: не потому что там слишком много секса, а потому что в итоге секс становится излишком. Ожирение обсценно не потому, что в нем слишком много тела, а потому, что тело становится излишком.”

Смерть и хипстеры: к опыту переживания “страсти-к-смерти” (пост)современной культуры

Тезисы: Бытие-к-смерти: осознания своей конечности и смерти как итога. Перенесение смерти в жизнь для того, чтобы обогатить жизнь Игра в смерть. Заигрывание со смертью. Отрицание реальности смерти и замена ее символическим планом В контексте данной дискуссия я предлагаю рассмотреть именно символический план и обсудить то, как символическая смерть укоренена в нашей жизни. В качестве примера символической смерти мы рассмотрим один из ярчайших и наглядных феноменов культуры – субкультуру хипстеров. Страсть-к-смерти. Вопросы смерти здесь из онтологического и онтического уровней переносятся на уровень символический, если хотите, символический социально. Именно в регистре Символического мы и будем рассматривать Страсть-к-смерти. Никто не говорит, что человек сам по себе желает своей смерти как биологического существа - оставим это маргинальным устремлениям. Мы также не будет говорить о Воображаемом регистре - и не остановимся на влечении-к-смерти Фрейда и те планы, которые рассматривает Кристева. Психологический и психоаналитический уровень интересны и мы можем их после обсудить, однако я предлагаю сосредоточиться на регистре Символического и вот почему. Все мы так или иначе интегрированы в культурную реальность. А она функционирует на уровне в первую очередь символического. То же бытие смерти, изначально представленное как философские концепт, через несколько итераций переходит в план культурных и далее в повседневный - интеллектуалы пишут работы и живут в соответствии с нахождением смерти и бессмысленности здесь-и-сейчас. К тому же символический план повседневного интересен своей инаковостью, отдаленной приближенностью, если так можно сказать. Он здесь и не-здесь одновременно и в этом его интересность. Предмет, находящийся в фокусе данной дискуссии, - феномен хипстеров - находится на пересечении Символического регистра культуры и повседневности (see the reference - крест как пересения божественной вертикали и человеческой горизонтали) Фундаментальное принятие смерти - выраженное в опять же в символическом регистре культуры экзистенциализма, подвергается ряду трансформаций в течение 20 века. В частности находит в ультимативном выражении структурализма - мы все уже и так мертвы. Мертвы, понятное дело, в категории несвободы. Мертвый суть законченный, окончательно свершенный. Однако такой план смерти, казалось бы окончательной и бесповоротной, подвегается дальнейшим трансформациям - мы выходим за пределы и становимся, перефразируя Бодрийяра, “метрвее мертвого”. О чем я говорю: выход за пределы предельного, становясь несвободней несвободного , мы тем самым отрицаем понятие несвободы, включаемся в игру с концептами, иронично обманываем их и в этой игре-обмане и становимся свободными. В эдаком “зазоре” между тотальной несвободной и еще более тотальной несвободной становится субъект. Получается, что цель Субъекта включиться в игру с фундаментальными категориями и обмануть их в регистре Воображаемого. Какова логика (рассматриваем планы): 1. Вопросы уникальности (уникальность\неуникальность) - все детерминированно и неново. Можно лишь перекомбинировать. Нахождение в зазоре между отсутствием метанарративов и тоске по ним (а тоска рождается из медиасреды, которая продолжает их воспевать) порождает актуальность вопросов уникальности Субъекта. (Комментарий: Бодрийяр: Европа обеспокоена поиском своей идентичности, и это можно распространить и на всех, практически на всех постсовременных субъектов). Субъект должен быть самостоятельным и становиться сам. Так говорят умершие метанарративы, по которым мы по привычке (И в силу их коммуницируемости медиа) тоскуем. Однако реальность такова, что любая уникальность невозможна в силу полной структурированности Символического. Субъект всегда попадает в классификационные схемы, опосредованные системой маркетинга. Рождается проблема Уникальности Субъекта. 2. Вопросы Реального (недостаток/избыток реального)- постсовременная культура гиперреальна и эта гиперреальность характеризуется опять еще одним противоречием, а именно: избыток\недостаток реального. Поясню. Гиперреальность порнографична - все выставляется напоказ максимально широко, даже шире и глубже, чем мы можем воспринять в непосредственном акте восприятия. Наглядный для меня пример: проведенная ночь в баре и фотографии, сделанные профессиональным фотографом из этого бара различаются. Фото более реально и насыщено, чем твои ощущения. Тем не менее этого избыток реального идет рука об руку с его недостатком. Когда все гиперреально, то привычного реального нет - оно изгоняется как “провинциальное”, “пошлое”, “слишком аутентичное” на переферию. Опять же пример: опосредованное Интернетом восприятие исключается непосредственный тактильный контакт, искренее сопереживание и прочее. 3. Поселение смерти-в-жизни. Для того чтобы субъекту свершиться, необходимо помнить о его конечности-здесь. Поэтому смерть является диалетической компонентой жизни, без смерти нет и жизни. В постсовременную эпоху гиперреальное символично, символична и смерть. Простая смерть “неинтересна” и изгоняется на переферию, отчуждаются (см. Символический обмен и смерть Бодрийяра, Хайдггер - Быть мертвым неприлично). Меж тем символическая смерть занимает больше внимания. Совместим высказанное. Субъект стремясь к своей уникальности, продиктованной ему Другим, находится в отношениях недостатка\избытка реального. Пытаясь стать уникальным он отменяет уникальность и становится неуникальнее неуникального - сознательно воспеваемая вторичность себя как не-Субъекта. Вторичность суть производность, неновость, невозможность высказаться себя - а это ведет нас к смерти субъекта (в привычном для нас понимании - как отсылает постмодернизм - картезианском понимании). Субъект уже не говорит, говорит язык через Субъекта, Субъект суть объект. А когда мы сводим субъекта к объекту - десубъективируем - тогда мы видим четкую отсылку к тому о чем говорил еще Фрейд в работе “По ту сторону удовольствия” - о влечении к смерти, досубъектному состоянию. Когда мы говорим “Я не уникален (памятуя о том, что уникальность - то, что от нас требует Другой) и я буду прилагать максимум усилий, чтобы быть не уникальным, то мы видим здесь зарождение страстного (воображаемо страстного), чтобы стать не-субъектом. В этой игре десубъективации, которую применяет субъект проявляется, наконец-то, его самостоятельность. Единственное самостоятельное, что субъект может сделать - это убить и уничтожить себя-здесь, уничтожить символически и праздновать в повседневности это уничтожение. Нам видется, что основной стратегией выхода из невозможности уникального и становления себя как Субъекта, является отрицание порядка жизни и замена его порядком символической смерти. Субъект отказывается от своей уникальности и - что главное - открыто о ней провозглашает - порой это похоже на юродство, в радикальных формах. Комментарий: Слишком страстное празднование - выводит нас в регистр реального, а здесь оно рискует перерасти в слишком аутентичное, чтобы быть уникальным. Отказ от фундаментальных претенций на уникальность (а это, отметим, в пункте 1 было указано в качестве обязанности, вменяемой Субъекту Другим) суть стремления к собственной сознательной десубъективации, сведения себя к объекту и далее - к объекту неживой природы. Это во многом напоминает фрейдовское влечение-к-смерти. И мы сейчас обыгрываем здесь движение по концептам “бытие-к-смерти”, “влечение-к-смерти” к “страсти-к-смерти”. Делая небольшое отступление мы играем в игру локальной десубъективации, когда рождение осуществляется не на концептуальном уровне, а на формальном, если хотите фонетическом, сходстве. Почему страсть? Субъект, обеспокоенный уникальностью, пытается в страстной попытке проявить эту уникальность - желание, продиктованное ему Другим, переведя ее на последний возможный уровень - убив себя как Субъекта в акте десубъективации. Именно в этом восстанавливается старый порядок метанарративности и одновременно отменяются различия, навязчивая потребность уникального. Я не говорю сейчас о физической смерти, вы моментально попадаете в четкую классификационную категорию, которая ненова. Суть в провозглашении собственной вторичности, празднование этой вторичности, страстное празднование. Почему хипстеры? На мой взгляд, они органично восплощают в себе стратегию десубъективации, о которой я говорил: Cool-стратегия (двойное понимание cool - прохладный и крутой, не слишком яркие категории), нарочитая вторичность, подчернутая связью с элементами реального-здесь, если хотите, сведение себя в объекту неживой природы, вещи - яркий пример “лук” - самодемонстрирование себя как совокупности вещей через каналы гиперреального, постоянный отчет о своем существовании самому же себе, оперирующий в регистрах Воображаемого и Символического. Символическая холодность и отстраненность - сознательно празднуемая неновость и неоригинальность. Имя Хипстеру дает другой, причем это высказывание не просто абстрактно, но и вполне конкретно - именование хипстером осуществляется другими, так же как и быдлом себя никто не называет.

Приведем цитату из Пелевина: “Немного о себе: я постантихристианский мирянин экзистенциалист, либеративный консервал .. И неангажированный человек, привыкшый думать обо всем своей головой”. Здесь мы видим, что субъект максимально структурирован и внесен в классификационную схему.

Также цитата “Хипстер - это рыцарь, закованный в собственную вторичность, который страстно несет весть о собственной смерти”.

Путешествие по тексту

В очередной раз убеждаюсь, что теоретические установки реальнее практики. Сознание определяет бытие, так сказать, хотя многоуровневость и многоплановость Бытия известна. Привлекаю массовые высказывания, вырывая их из контекста и убивая.

Все мы включены в большое количество контекстов. В этих контекстах наша личность в какой-то степени остается - если мы не чрезмерно рефлексируем над теорией этих контекстов. В противном случае получается так, что каждый контекст полностью поглощает нас - конкретно меня - и меня не существует вообще. Перемещаясь по контекстам мое Я каждый раз умирает и через акты умирания становится в качестве квир-Я. Я зафиксировано  в структуре языка и отменяет эту структуру через игровой подход к структуре.

Я соблазняет контекст и вместе с контекстом опускается в Ничто.

Но то, что есть контекст, при определенном уровне прочтения выступает как Текст. И получается в условиях избытка\недостатка Реального (отдельная тема) движение внутри Текста есть единственно возможное движение. Ибо все может выступить как текст. Да и что говорить: на уровне реального получается так, что нас окружают тексты медиа-культуры. Бытие говорит через тексты: иначе это Бытие признается не-Реальным.

К чему же это я: я нахожусь сейчас в условиях постоянного движения внутри этих текстов. При определенном уровне устоявшегося отношения такое перманентное движение суть покой, но я еще к этому не привык. Получается, что я реагирую плохо. Бля, “плохо реагирую”. Кстати, снимается противоречие (оно было?) Реальное и Воображаемое. В этом слиянии выступает оппозиция Реальное/Воображаемое и Символическое. Причем выходит так, что Реальное/Воображаемое суть продукт Символического: оно может только в нем родится и из него выводится.

То бишь что: говоря с Другим, ты включаешься в очередной контекст, и как бы отводишь на второй план другие контексты. Все зависит от интенсивности включения. Чем сильнее интенсивность, тем сильнее отстранения прочих контекстов. Меж тем получается так, что выходя из очередного контекста испытываешь боль переключения. Когда меняются декорации, ты вспоминаешь, что ты все же смотришь оперную поставку, а не поешь со сцены.